Мезенский край — одна из самых загадочных и сохранных территорий Русского Севера․ Изоляция, суровый климат, старинный уклад жизни и сильное влияние старообрядчества создали уникальную культурную среду, где границы между бытом, верой и магией стирались․ Тема «мезенских колдунов» — это не просто истории о чародеях, а сложный пласт традиционной культуры, включающий заговорную практику, целительство, охотничью магию и мифологическое мышление, зафиксированное фольклористами XX века․
Историко-этнографический контекст: Почему Мезень?
Мезенский регион (современный Мезенский и Лешуконский районы Архангельской области, прилегающие территории Коми) веками оставался «краем света»․ Как отмечала исследовательница Я․В․ Зверева, опираясь на материалы экспедиций Пушкинского Дома, Мезенский край богат фольклорными традициями․ Наряду с песнями, былинами и причитаниями, здесь веками жили заговоры — вербальные магические формулы, составлявшие неотъемлемую часть быта․
«Местная сказочная традиция фактически не подвергалась специальному изучению․․․ Сказки известны широко и живут в семейном обиходе․․․ В различных местах имеются рассказы типа преданий об истории отдельных деревень, угоров, попытки объяснить происхождение того или иного географического названия» (из отчета Н․П․ Колпаковой, экспедиция 1958 г․)․
Именно в этом «семейном обиходе» и преданиях сохранялся образ колдуна — не как сказочного злодея, а как реального участника социальной жизни: знахаря, чернокнижника, охотника, владеющего «словом»․
Основные типы магических практиков на Мезени
В народном представлении мезенцев можно выделить несколько архетипов «колдунов», которые часто перекрывались в одной персоне:
- Знахарь (Знахарка), самый уважаемый и легализованный тип․ Лечил травками, заговорами, «снимал» порчу, сглаз, страх․ Часто это были женщины, владевшие травами и ритуалами «перевертывания» болезни․
- Чернокнижник / Колдун «по черте» — владелец «черной книги» (гримуара), умеющий наносить вред, вызывать погоду, управлять лешим силами․ Отношение к ним было двояким: страх смешанный с уважением к силе․
- Охотник-колдун, специфический мезенский тип․ Охота на Севере — это не просто добыча еды, а ритуальное действие․ Охотники владели заговорами на «лук» (чтобы стрела не промахнулась), на зверя (чтобы он «сам пришел в руки»), на защиту от лешего и медведя․ В записях 1961 года В․В․ Митрофанова отмечала: «Большой популярностью пользуются рассказы про охотников․․․ здесь и рассказы фантастические и о подлинных событиях․․․ так как здесь занимаются охотой»․
- Колдун-перевертень, персонаж легенд и бывалок, способный обращаться в волка, медведя или птицу․ Часто связывался с лешим — хозяином тайги․
Жанр заговора: «Слово» как инструмент власти
Согласно данным ранних экспедиций (1926–1928 гг․, секция крестьянского искусства ГИИ), заговоры на Мезени записывались наравне с былинами и сказками․ А․И․ Никифоров, И․В․ Карнаухова и И․М․ Левина фиксировали тексты, где магия слова действовала на материальный мир․
Структура мезенского заговора:
- Призвание — обращение к высшим силам (Бог, святые) или низовым (лесовик, водяной, нечистая сила) в зависимости от цели (лечение или вред)․
- Библейский или апокрифический сюжет — использование канонических текстов в магических целях (например, «Иисус ходил по морю․․․ так и уйдет боль»)․
- Миметические действия — плетение, вязание, дувание, обмывание, перестегивание ниток․
- Завершающая формула — «Аминь», «Ключ, замок, язык․․․», «Слово мое крепко, давно и вечно»․
Важно отметить, что сбор заговоров был сложен: носители традиции стеснялись их записывать, считая, что записанное слово теряет силу или может быть использовано навредителю․ А․П․ Евгеньева, работавшая на экспедиции 1958 г․, вела записи в фонетической транскрипции, фиксируя диалектные особенности произношения (п’етнáц’ц’ет, стáрос’т’и), что свидетельствует о сакральном отношении к звучанию слова․
Охотничья магия: Договор с Лешим
Особое место в мезенской демонологии занимает взаимодействие охотника и Лешего․ Мезенские заимки (поселки на реке Вашке, Пёзе, в Лешуконском районе) были точками контакта с «диким миром»․
Основные ритуалы охотника:
- Заговор на ружье/лук, перед сезоном охотник «заговаривал» оружие, чтобы оно «не обманывало»․
- Подарок Лешему — оставление части добычи (голова, лапы, жир) на капище или просто на пне с заговором: «Хозяин лесной, прими дары, дай зверя»․
- Защита от «заблуждения» — заговоры, чтобы лес не «завертел», а тропы вели домой․
- Обращение в зверя — легенды о колдунах, которые «волками гуляли», стакали скот или охотились в облике зверя, не тратя пороха․
В записях 1961 г․ фиксировались сказки «про охотников», где реальные события переплетались с фантастическими: «здесь и рассказы фантастические и о подлинных событиях»․ Это подтверждает, что для мезенца магия охоты была рабочим инструментом, а не сказкой․
Роль старообрядчества и «Книг»
Мезень, один из центров старообрядчества (поповцы и беспоповцы)․ Именно в старообрядческой среде сохранялись и переписывались «черные книги» (сборники магических рецептов, астрологии, медицины, демонологии) и «толковые палеи»․ Колдуны-чернокнижники часто были грамотными людьми, читавшими церковнославянский, что придавало им авторитет в неграмотном крестьянском окружении․
Экспедиции 1970–1980-х гг․ (МГУ, Сыктывкарский гос․ ун-т, Центр фольклорных исследований) в Удорском районе Коми и на Вашке фиксировали сильное влияние русской мезенской традиции на комийский фольклор, включая магические практики․ Записывались сказки и бывальщины, где героями выступали знахари и колдуны обоих народов․
Известные фольклорные образы и реальные прототипы
Хотя имена конкретных «великих колдунов» в научных отчетах (Колпакова, Митрофанова, Зверевой) обычно анонимизированы или заменены на псевдонимы (например, Емельянов Антон Артемьевич — рассказчик сказок, Бобрецов Василий Маркович — рассказчик сказки «Про дедушкин колпак»), в устной традиции сохраняются имена легендарных знахарей и чернокнижников прошлого (кон․ XIX – нач․ XX в․):
- Знахарки-девицы, часто старушки, живущие отдельно, «не в браке», обладавшие даром «видеть» болезнь на фото или по вещи․
- Кузнецы-колдуны — кузнечное ремесло на Севере всегда ассоциировалось с огнем и металлом, стихиями, подвластными демонам․ Кузнец мог «заклепать» болезнь, «сварить» удачу․
- Старцы-скриты — аскеты, жившие в лесу, которым приписывали дар предвидения и целительства молитвой․
Современное состояние традиции
По данным экспедиций 1988–1989 гг․ (под руководством А․Н․ Власова) и более поздних исследований, активная магическая практика уходит в прошлое․
- Заговоры переходят в разряд «семейных рецептов», хранящихся у бабушек, но молодежь их редко усваивает․
- Охотничья магия трансформируется в суеверия и ритуалы «на удачу» (не помывать ружье перед открытием сезона, не переступать через лежку)․
- Фольклор становится объектом музеификации: сказки о колдунах записываются в Свод русского фольклора (подготовка томов «Сказки» планировалась на основе материалов Мезени), исполнители рассказывают их как «предистории», а не как руководства к действию․
Тем не менее, в отдаленных заимках Мезени и на Вашке до сих пор можно встретить людей, которые «знают слова» от страха, от зубной боли или на то, чтобы медведь не напал на избу․
Значение для науки и культуры
Изучение мезенских колдунов через призму фольклора (сказки, бывальщины, заговоры, былички) позволяет:
- Восстановить картину традиционного мировоззрения русского северянина․
- Понять механизмы адаптации христианства и язычества (двоеверие) в изоляции․
- Зафиксировать уникальный диалектный лексикон магической сферы (работа А․П․ Евгеньевой по фонетической транскрипции)․
- Показать специфику охотничьего субкультуры как носителя архаичных мифологических представлений․
«Мезенские колдуны» — это не персонажи сказок, а отражение суровой реальности края, где выживание зависело от умения договориться с природой — лесом, рекой, холодом — посредством слова и ритуала․ Материалы, собранные экспедициями Пушкинского Дома, МГУ и Сыктывкарского университета (1926–1989 гг․), хранящиеся в РО ИРЛИ (ф․ V, кол․ 5, 190, ф․ 283), составляют бесценный фонд для понимания того, как магия становилась технологией выживания и социального контроля в традиционном обществе Русского Севера․